Война в Иране показала пределы влияния России и ослабление позиций Путина

Вооружённый конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для Москвы, наглядно обозначив реальные пределы её влияния на мировую политику.

Российский президент Владимир Путин оказался почти незаметным участником иранского кризиса, лишь изредка делая заявления — и без ощутимых последствий. Это показывает реальный масштаб влияния России при нынешнем руководстве, разительно контрастируя с агрессивной риторикой наиболее активных представителей кремлёвской элиты.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет образ современной России: несмотря на громкие заявления, страна превращается в державу второго порядка, на которую события влияют сильнее, чем она влияет на них. Аналитики отмечают, что, оставаясь опасным игроком, Москва всё чаще отсутствует там, где заключаются ключевые мировые сделки.

Спецпредставитель российского президента Кирилл Дмитриев активно выступает с нападками на западных союзников на фоне напряжённости в отношениях с США, с которыми он пытается обсуждать «перезагрузку» диалога и урегулирование войны в Украине.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В другом выступлении Дмитриев назвал премьер‑министра Великобритании Кира Стармера и других европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Похожую линию, но в ещё более грубой форме, проводит и заместитель председателя Совбеза РФ Дмитрий Медведев.

Цель такой риторики — подчеркнуть односторонний подход США, принизить роль Лондона, Парижа и Берлина и использовать любые трения внутри НАТО. Однако реальные показатели положения самой России выглядят куда менее впечатляющими.

Как отмечает Центр Карнеги Россия–Евразия, страна превратилась в «экономически безнадёжный случай», оказавшись втянутой в затяжную и крайне дорогостоящую войну, последствия которой общество может никогда полностью не пережить. Европейский институт исследований безопасности указывает и на глубокую асимметрию отношений Москвы и Пекина, где у Китая значительно больше возможностей для манёвра. Россия в этих связях выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом союзники по НАТО могут позволить себе не соглашаться с Вашингтоном, как это проявилось в дискуссиях вокруг Ирана, что вызывало раздражение у президента США Дональда Трампа. Может ли Москва столь же свободно сказать «нет» Пекину — большой вопрос.

Европейская комиссия заявляет, что зависимость ЕС от российского газа снизилась с 45% импорта в начале войны до 12% к 2025 году, а в ЕС принят закон о поэтапном отказе от оставшегося импорта. Тем самым был радикально сокращён главный энергетический рычаг Москвы, действовавший десятилетиями. На этом фоне нападки Дмитриева и Медведева на Европу выглядят скорее проекцией собственных проблем.

Российские чиновники публично говорят о слабости Британии, Франции и Германии, однако факты показывают обратное: именно Москва увязла в войне в Украине, ограничена в отношениях с Китаем и фактически оттеснена от энергетического будущего Европы. Агрессивная риторика Кремля всё больше напоминает не демонстрацию силы, а признание уязвимости.

Характерной особенностью иранского кризиса стало то, что ключевым посредником в достижении договорённостей о прекращении огня и подготовке следующего раунда переговоров выступил Пакистан. Дипломатические контакты шли через Исламабад, а не через Москву.

Россия не оказалась в центре этих усилий даже тогда, когда один из её последних союзников на Ближнем Востоке столкнулся с вопросами о собственном будущем. Это демонстрирует: Кремль больше не воспринимается как незаменимая сила.

У Москвы нет достаточного доверия и авторитета, чтобы выступать в роли эффективного кризис‑менеджера. Ей остаётся положение заинтересованного наблюдателя, но не ведущего архитектора соглашений.

Сообщения о возможной передаче Россией разведданных иранским силам для ударов по американским целям в Вашингтоне, по сути, проигнорировали — не потому, что они заведомо ложны, а потому, что не являются определяющими для ситуации на земле. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве Москвы и Тегерана также не превратилось в полноценный пакт о взаимной обороне, что лишь подчёркивает: ни одна из сторон не располагает ресурсами, чтобы реально прийти на помощь другой.

Наиболее ощутимый «успех» России на фоне иранского кризиса связан не со стратегическими достижениями, а с экономикой. Доходы от экспорта нефти выросли благодаря повышению цен после сбоев в Персидском заливе и решению США смягчить санкции против российской нефти. Речь идёт не о способности Москвы управлять конфликтом, а о выгоде от сложившейся конъюнктуры.

До этого притока средств экспортная выручка России резко снижалась, бюджетный дефицит становился политически чувствительным, а расчёты показывали, что война в Иране способна удвоить базовые налоговые поступления от нефти в апреле — до примерно 9 миллиардов долларов. Для российской экономики это серьёзная передышка.

Однако подобный рост доходов не свидетельствует о глобальном лидерстве. Оппортунистическая выгода не равна реальному влиянию. Страна, которая зарабатывает на изменении политики Вашингтона, не является создателем событий — это лишь случайный бенефициар чужих решений. И подобная ситуация может столь же быстро измениться в противоположную сторону.

Куда более серьёзной проблемой становится сужение пространства для манёвра Москвы в отношениях с Пекином. Европейский институт исследований безопасности указывает на «ярко выраженный разрыв в зависимости», дающий Китаю асимметричную стратегическую гибкость.

Китай способен перестроить свою политику, если издержки растут, тогда как Россия обладает значительно меньшими возможностями для влияния. Её зависимость от китайских товаров и рынков, а также ориентация на экспорт нефти под санкциями в Пекин для финансирования войны в Украине лишь усиливают эту асимметрию.

Такое соотношение сил существенно отличается от привычных штампов об «антизападной оси». Москва не является равноправным партнёром Китая — она выступает более стеснённой стороной. Это, вероятно, станет особенно заметно во время перенесённого визита Дональда Трампа в Китай, назначенного на 14–15 мая. Для Пекина приоритетом остаются стабилизация отношений с Вашингтоном — соперником, но одновременно и ключевой мировой державой.

Стратегическое партнёрство с Россией, хоть и играет важную роль для Китая, в итоге подчинено задаче управления диалогом с США, от которых напрямую зависят его главные интересы: Тайвань, безопасность в Индо‑Тихоокеанском регионе, глобальная торговля и инвестиции. Россия, чьи ключевые внешние связи во многом определяются решениями Пекина, едва ли может претендовать на место на вершине мирового порядка. Она действует в рамках, заданных другим центром силы.

При этом у Кремля всё ещё остаются инструменты влияния, даже если они не меняют архитектуру международной системы. Москва способна усиливать гибридное давление на страны НАТО за счёт кибератак, политического вмешательства, экономического давления и агрессивной риторики, включая более открытые намёки на ядерное оружие.

Россия может попытаться усилить давление в Украине в разгар нового наступления, пока дипломатические усилия буксуют, в том числе чаще прибегая к новому гиперзвуковому вооружению вроде ракет «Орешник». Параллельно Москва способна наращивать скрытую поддержку Тегерана в затянувшемся конфликте, повышая издержки Вашингтона. Но подобные шаги чреваты срывом возможного прогресса в отношениях с администрацией Трампа по вопросам Украины и санкций.

Эти сценарии представляют собой серьёзные угрозы безопасности, однако по своей сути остаются тактикой «спойлера». Речь идёт не о поведении державы, способной задавать дипломатическую повестку и добиваться желаемых изменений за счёт подавляющего экономического или военного превосходства.

У Путина действительно ещё остались карты в рукаве, но это скорее инструменты игрока со слабой рукой, который вынужден опираться на блеф и рискованные шаги, а не на способность диктовать правила игры.

На фоне войны в Украине дополнительным ударом по российской экономике стали атаки украинских беспилотников по нефтяной инфраструктуре. По оценкам аналитиков, в апреле добыча нефти в России могла сократиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению с средним уровнем первых месяцев года.

Если сравнивать с показателями конца 2025 года, падение может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки. Для бюджета страны, сильно зависящего от нефтяных доходов, это создаёт дополнительные сложности даже на фоне временного роста цен на сырьё.

Параллельно в Евросоюзе обсуждаются инициативы по ограничению въезда на территорию стран ЕС для граждан России, участвовавших в боевых действиях против Украины. Соответствующее предложение планируется вынести на рассмотрение Европейского совета в июне, что может стать ещё одним элементом давления на Москву в рамках более широкой санкционной политики.