«Интернет — это уже не роскошь, а воздух». Как повсеместные блокировки и мобильные отключения связи меняют жизнь российских подростков

По данным опроса Russian Field среди подростков 14–17 лет, почти половина респондентов испытывает гнев из‑за происходящего с интернетом в России, еще часть признаётся, что блокировки доводят их до слёз. Для этого поколения сеть — базовая среда общения, учёбы и досуга. Подростки из разных городов рассказывают, как изменилась их жизнь с тех пор, как в стране появились «белые списки», мобильные шатдауны и закрыт доступ ко многим крупным зарубежным сервисам.

Марина, 17 лет, Владимир

За последний год ограничения в интернете стали ощущаться намного сильнее. Появилось чувство изоляции, постоянная тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие ресурсы запретят дальше. Раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет не имеет такого значения, как для подростков, — и этими ограничениями они сами подрывают доверие к себе.

Блокировки напрямую влияют на повседневную жизнь. При объявлениях воздушной тревоги мобильный интернет на улице просто пропадает — нельзя связаться с близкими. Я пользуюсь неофициальным клиентом мессенджера, который Apple помечает как потенциально вредоносный, и это немного пугает. Но продолжать его использовать приходится — потому что он хотя бы стабильно работает на улице.

Приходится всё время переключать VPN: включить, чтобы зайти в TikTok, выключить ради VK, снова включить для YouTube. Постоянное «дерганье» туда‑сюда ужасно утомляет. При этом под блокировки попадают и сами VPN‑сервисы — приходится постоянно искать новые варианты.

Замедление и ограничение доступа к YouTube я восприняла особенно болезненно: на нём я выросла, это мой основной источник информации. Когда стало ясно, что платформу намеренно глушат, было ощущение, будто отнимают часть жизни. Тем не менее продолжаю смотреть ролики и там, и в телеграм‑каналах.

Проблемы есть и с музыкальными сервисами. Речь не только о блокировке приложений, но и об исчезновении отдельных треков из‑за законодательства. Приходится искать альтернативы на других платформах — например, переключаться с «Яндекс Музыки» на SoundCloud или придумывать способы оплачивать Spotify.

Иногда блокировки мешают учиться — особенно когда работают только «белые списки». Однажды у меня даже не открывался сайт «Решу ЕГЭ».

Очень обидно было, когда заблокировали Roblox. Многие тогда просто не понимали, как теперь туда заходить. Для меня это была важная часть социализации: именно там у меня появились друзья. После блокировки пришлось переносить общение в мессенджеры, а сам Roblox у меня до сих пор работает плохо, даже через VPN.

При этом серьёзного дефицита информации я не чувствую — пока всё удаётся найти. Нет ощущения, что медиапространство окончательно «захлопнулось». Наоборот, в TikTok и Instagram стало заметно больше контента из других стран — Франции, Нидерландов и так далее. Если пару лет назад российская аудитория была замкнута сама на себе, то сейчас всё чаще видны попытки диалога и разговоры о мире.

Для моего поколения умение обходить блокировки — уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и не спешат переходить в государственные мессенджеры. Мы даже обсуждали с друзьями, как будем поддерживать связь, если заблокируют практически всё: доходило до идей общаться через Pinterest. Старшему поколению проще уйти в то, что официально доступно, чем разбираться с обходами.

Не думаю, что моё окружение готово выйти на улицу именно из‑за блокировок. Обсуждать — да, но переход к действиям — совсем другой уровень, связанный со страхом за безопасность. Пока это только разговоры — ощущение опасности почти не возникает.

В школе от нас пока не требуют обязательно пользоваться отечественным мессенджером «Макс», но есть опасения, что давление появится уже при поступлении в вуз. Мне однажды пришлось установить это приложение, чтобы узнать результаты олимпиады. Я указала там чужую фамилию, не дала разрешения на доступ к контактам и сразу после этого всё удалила. Если снова придётся им пользоваться, постараюсь максимально ограничить объём персональных данных. Ощущение небезопасности там довольно сильное — в том числе из‑за обсуждений о возможной слежке.

Хочется верить, что в будущем ограничения снимут, но с каждым новым известием о планах заблокировать всё больше VPN‑сервисов кажется, что будет только сложнее. Вероятно, придётся больше общаться через VK или обычные сообщения, пробовать новые приложения. Это будет непривычно, но, думаю, смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за новостями и смотреть образовательный контент. Даже в текущих условиях, как мне кажется, можно реализоваться в профессии — ведь есть немало направлений, не связанных напрямую с политикой.

При этом я всё равно планирую работать в России. Жить за границей мне не доводилось, а к своей стране есть сильная привязанность. Возможно, вопрос переезда встанет, если произойдёт что‑то совсем серьёзное — например глобальный конфликт. Сейчас таких планов нет: я понимаю, что ситуация тяжёлая, но верю, что смогу к ней приспособиться. И для меня важно, что сейчас хотя бы появилась возможность вслух об этом говорить.

Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область

Сейчас для меня телеграм — центр ежедневной жизни. Там и новости, и общение, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. Но полностью отрезанным от интернета я себя не чувствую — обход пользоваться блокировками научились уже все: школьники, родители, педагоги. Это стало рутиной. Я даже думал поднять собственный VPN‑сервер, чтобы не зависеть от сторонних, но пока не реализовал.

Тем не менее ограничения ощущаются постоянно. Чтобы послушать музыку на SoundCloud, который без обхода недоступен, нужно включить один сервер, потом переключиться на другой. А если нужно зайти в банковское приложение, VPN приходится отключать — оно с ним не работает. В итоге всё время находишься в состоянии напряжения, постоянно что‑то включаешь и выключаешь.

С учебой тоже непросто. В городе почти каждый день отключают мобильный интернет, из‑за этого не открывается электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников уже давно нет, и ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем его в чатах в телеграме и смотрим там же расписание. Но когда мессенджер начинает работать через раз, это тоже превращается в проблему, и в итоге можно получить плохую оценку, просто не узнав задание.

Больше всего раздражает то, как всё это объясняют. Говорят, что ограничения вводятся ради безопасности и борьбы с мошенниками, однако сами мошенники быстро появляются и в «разрешённых» сервисах. Логика происходящего остаётся непонятной. Иногда чиновники прямо заявляют, что пока граждане «недостаточно делают для победы», никакого свободного интернета не будет. Это очень давит.

С одной стороны, со временем ко всему привыкаешь и начинаешь относиться безразличнее. С другой — каждый раз раздражает необходимость запускать целую цепочку обходных инструментов, чтобы просто написать другу или поиграть.

Особенно тяжело, когда понимаешь, что страна всё сильнее отрезается от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и сейчас общаться с ним стало значительно сложнее. В такие моменты ощущаются не просто бытовые неудобства, а настоящая изоляция.

О призывах выйти на акции протеста против блокировок я слышал, но участвовать не собирался. Кажется, что многие испугались — в итоге почти ничего не произошло. Моё окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в Discord, играют, общаются, и политика их мало интересует. В целом есть чувство, что всё это «не про нас».

С большими планами на будущее я пока не определился. Заканчиваю 11‑й класс и хочу просто куда‑то поступить. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология: лучше всего знаю географию и информатику. При этом тревожно, что из‑за льгот и квот для участников боевых действий или их родственников можно банально не пройти по конкурсу. Дальше планирую работать и зарабатывать, скорее всего не по специальности — хочется в бизнес, через знакомства.

О переезде раньше размышлял — например, в США. Сейчас максимум рассматриваю Беларусь, потому что это проще и дешевле. Но всё же склоняюсь к тому, чтобы остаться в России: здесь язык, знакомая среда, свои люди. Адаптироваться за границей сложнее. Думаю, уехал бы только при личных серьёзных ограничениях, вроде статуса «иноагента» или чего‑то подобного.

За последний год, по моим ощущениям, ситуация в стране ухудшилась и будет становиться жёстче, пока не произойдёт какое‑то серьёзное изменение — «сверху» или «снизу». Многие недовольны, обсуждают это, но до действий дело не доходит. И я понимаю почему: всем страшно.

Если представить, что VPN и любые обходные инструменты исчезнут, моя жизнь изменится радикально. Это будет уже не полноценная жизнь, а существование. Но люди, скорее всего, привыкнут и к этому.

Елизавета, 16 лет, Москва

Мессенджеры и другие онлайн‑сервисы уже давно не воспринимаются как дополнение — это минимум, которым все пользуются ежедневно. Когда ради захода в привычные приложения приходится что‑то включать и переключать, особенно вне дома, это невероятно неудобно.

Эмоционально всё это вызывает у меня в первую очередь раздражение, но есть и чувство тревоги. Я много занимаюсь английским, общаюсь с людьми из других стран, и становится странно от мысли, что где‑то пользователи даже не представляют, что такое VPN и зачем его подключать ради каждого отдельного приложения.

За последний год, особенно с началом уличных отключений мобильного интернета, ситуация ухудшилась. Иногда на улице не работает вообще ничего: выходишь из дома — и остаёшься без связи. На всё теперь уходит больше времени: VPN может не подключаться с первого, второго и даже третьего раза, приходится переходить в VK или искать другие обходные варианты. При этом не у всех, с кем я общаюсь, есть аккаунты в других соцсетях, кроме телеграма, и при каждом отключении наше общение обрывается.

Обходные инструменты тоже не всегда работают стабильно. Бывает, есть всего лишняя минутка, чтобы что‑то сделать, а VPN просто не подключается. При этом его включение уже стало автоматическим действием: у меня всё настроено так, чтобы запуск происходил в один‑два нажатия, и я уже почти не замечаю этот ритуал.

Для телеграма приходится дополнительно использовать прокси и разные серверы. Схема почти всегда одна: сначала проверяю, какой прокси сейчас «живой», если не подключается — выключаю его и захожу через VPN.

Такая автоматизация касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой, например, играем в Brawl Stars — она тоже перестала быть доступной напрямую. На айфоне я установила отдельный DNS‑сервер: когда хочется поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю DNS — и только потом запускаю игру.

Учёбе все эти ограничения мешают серьёзно. На YouTube огромное количество обучающих видео, а мой VPN поначалу плохо с ним работал. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому, часто смотрю лекции или слушаю их фоном. На планшете, которым пользуюсь для этого, видео теперь либо очень долго грузятся, либо не запускаются вовсе. В итоге вместо того, чтобы сосредоточиться на материале, ты думаешь о том, как вообще добраться до нужного контента. На российских платформах нужных лекций часто просто нет.

Для отдыха я тоже в основном использую YouTube: смотрю блоги и ролики про путешествия. Люблю американский хоккей — раньше нормальных русскоязычных трансляций почти не было, только записи. Сейчас появляются энтузиасты, которые перехватывают и озвучивают трансляции, и их уже можно смотреть, пусть и с задержкой.

По моим наблюдениям, молодёжь в вопросах обхода блокировок разбирается лучше, чем взрослые, но многое зависит от мотивации. Старшему поколению иногда и базовые функции смартфона даются непросто, а уж прокси и VPN — тем более. Мои родители, например, не очень хотят этим заниматься: мама просит меня всё настроить, и я ей помогаю. Среди ровесников почти все умеют пользоваться обходами: кто‑то программирует и пишет собственные скрипты, кто‑то просто делится инструкциями с друзьями. Взрослые не всегда готовы тратить на это силы, а если информация всё‑таки нужна, обращаются к детям.

Если завтра перестанут работать все обходные инструменты, моя жизнь изменится кардинально. Сложно представить, как общаться с некоторыми людьми — особенно из стран, где нет привычных нам ограничений. Для контакта с теми, кто живёт, скажем, в Казахстане, ещё можно придумать решения. Но как поддерживать связь с друзьями из Великобритании или других дальних стран — неясно.

Сказать, станет ли дальше обходить блокировки проще или сложнее, трудно. С одной стороны, власти могут заблокировать ещё больше ресурсов. С другой — почти наверняка появятся новые способы обхода: ещё недавно немногие задумывались о прокси, а сейчас они используются массово. Главное — чтобы находились те, кто будет придумывать новые решения.

О призывах к протестам против блокировок я слышала, но ни я, ни мои знакомые не готовы участвовать в таких акциях. Нам ещё учиться и, возможно, жить здесь всю жизнь. Страшно, что одно участие в акции может закрыть множество возможностей. Особенно когда видишь, как люди твоего возраста оказываются вынуждены уезжать и начинать жизнь заново. Плюс у каждого есть семья, о которой тоже нужно думать.

Я рассматриваю учебу за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Жить какое‑то время в другой стране мне бы очень хотелось: я с детства учу языки и всегда мечтала увидеть, как это — по‑настоящему жить по‑другому.

При этом хочется, чтобы в России решилась проблема со свободой доступа в интернет и вообще изменилась политическая и общественная атмосфера. Людям трудно хорошо относиться к войне, когда на фронт уходят их отцы и братья.

Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург

То, как сейчас объясняют отключения и блокировки, выглядит странно и неубедительно. Формально говорят о «внешних причинах», но по тому, какие именно ресурсы рубят в первую очередь, становится понятно: задача — ограничить возможности говорить о проблемах. Бывают моменты, когда я ловлю себя на мысли: мне 18, я взрослею — и совершенно непонятно, как жить дальше. Иногда даже в голову приходят абсурдные картинки вроде голубиной почты вместо интернета. Потом всё же возвращается надежда, что когда‑нибудь это закончится.

В повседневности ограничения очень заметны. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — один за другим перестают работать. Когда выходишь на улицу, хочешь включить музыку и понимаешь, что в привычном отечественном сервисе каких‑то треков просто нет, приходится подключать VPN, открывать YouTube и держать экран включённым. Из‑за этого я стала реже слушать некоторых исполнителей: каждый раз проходить через всё это банально лень.

С общением пока проще. С частью знакомых мы переключились на VK, которым раньше я почти не пользовалась — по возрасту не застала его «золотой век». Пришлось адаптироваться, хотя сама платформа мне не очень нравится: заходишь — а в ленте то и дело всплывает шокирующий контент.

На учебе блокировки сказываются постоянно. Когда на уроках литературы нужно открыть текст книги онлайн, он часто просто не грузится — приходится идти в библиотеку и искать печатный экземпляр. Это сильно замедляет учебный процесс и осложняет доступ к материалам.

Особенно всё посыпалось с онлайн‑занятиями. Многие преподаватели раньше бесплатно проводили дополнительные уроки через телеграм — всё держалось на привычных чатах и звонках. В какой‑то момент это перестало работать: занятия срывались, никто не понимал, через что созваниваться дальше. Постоянные новые приложения, малоизвестные мессенджеры — непонятно, что вообще скачивать. В итоге у нас сейчас по три чата: в телеграме, WhatsApp и VK, и каждый раз нужно выяснять, что в данный момент вообще открывается, чтобы задать вопрос по домашнему заданию или удостовериться, состоится ли занятие.

Я готовлюсь поступать на режиссуру и получила большой список литературы по теории. Большую часть книг, особенно работы зарубежных авторов XX века, не получается найти ни в «Яндекс Книгах», ни в более‑менее легальном онлайн‑доступе. Они встречаются на маркетплейсах или в объявлениях по завышенным ценам. Недавно я узнала, что из продажи могут убрать современного шведского писателя, которого как раз собиралась читать, — и теперь даже не понятно, успею ли хоть что‑то купить.

Больше всего я сижу на YouTube. Смотрю стендап‑комиков и авторов, которые сейчас, по сути, стоят перед выбором: уйти на отечественные платформы или получить статус «неугодных». Тех, кто уходит на государственные видеосервисы, я принципиально не смотрю — для меня они просто исчезают.

У моих ровесников почти нет проблем с обходом блокировок. Более того, кажется, что младшие подростки разбираются в этом ещё лучше: когда в 2022 году закрывали TikTok, многие спокойно ставили модифицированные клиенты и объясняли другим, как это делать. Мы часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, настраиваем доступ, буквально показываем каждый шаг.

У меня самой сначала был один популярный VPN, потом он перестал работать. В тот день, когда это случилось, я заблудилась в городе — не могла открыть карты и связаться с родителями, пришлось идти в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я пошла на крайние меры: меняла регион в App Store, использовала зарубежный номер, придумывала адрес. Скачивала другие VPN — они какое‑то время работали, потом тоже «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями, но и с ней приходится регулярно менять серверы.

Самое неприятное — постоянное ощущение, что для базовых действий нужно всё время быть настороже. Ещё несколько лет назад я не могла представить, что смартфон может превратиться в почти бесполезный предмет только из‑за отключений. Тревожит мысль о том, что в какой‑то момент могут отключить вообще всё.

Если VPN перестанут работать полностью, я даже не представляю, как жить дальше. Контент, доступный только через них, занимает большую часть моего информационного пространства — и это касается не только подростков, а вообще всех. Это возможность общаться, понимать, как живут другие, что с ними происходит. Без этого остаётся маленький замкнутый круг: дом, учёба и почти ничего больше.

Если это всё‑таки произойдёт, скорее всего, большинство переберётся в VK. Очень не хочется оказаться в ситуации, когда останется лишь один‑два контролируемых канала связи и государственные мессенджеры вроде «Макса» станут безальтернативными.

О призывах выходить на улицу в марте мы слышали. Преподавательница, например, прямо сказала, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться как способ отследить активных людей. В моём окружении большинство — несовершеннолетние, и это тоже сдерживает. Я сама, вероятнее всего, не пошла бы на акцию — по соображениям безопасности, хотя иногда очень хочется. При этом я каждый день слышу недовольство происходящим, но у людей почти не осталось веры, что протест способен что‑то изменить.

Среди ровесников я часто встречаю скепсис и даже агрессию в адрес любых «альтернативных» мнений. Нередко слышу фразы в духе «опять эти либералы», «слишком прогрессивные», и это говорят подростки. Непонятно, что на них сильнее повлияло — родители или усталость от постоянного напряжения, которая выливается в цинизм и ненависть. Я уверена в своей позиции: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но стараюсь не увлекаться, потому что часто вижу, что человек уже не готов менять мнение.

Думать о будущем особенно тяжело. Я всю жизнь провела в одном городе и одной школе, и теперь всё время размышляю, стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых сложно: они жили в других условиях и часто сами не знают, что говорить нам.

Об учёбе за рубежом я думаю почти каждый день — не только из‑за интернет‑ограничений, но и из‑за общего чувства несвободы: цензура фильмов и книг, статусы «иноагента», отмена концертов. Постоянное ощущение, что тебе не дают увидеть полную картину происходящего. В то же время страшно представить себя в одиночестве в чужой стране. Иногда кажется, что эмиграция — правильный путь, а иногда — что это во многом иллюзия и «хорошо там, где нас нет».

Я хорошо помню 2022 год: тогда я ссорилась со всеми в чатах, мне было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что почти никто не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров, я уже так не думаю, и это чувство всё чаще перевешивает то, что я люблю в своей стране.

Егор, 16 лет, Москва

Тот факт, что почти везде нужен VPN, уже не вызывает у меня сильных эмоций. Видимо, потому что это длится давно и воспринимается как часть повседневности. Но с практической точки зрения это, конечно, мешает. VPN то не работает, то его нужно включать и выключать, потому что зарубежные сайты не открываются без него, а российские нередко недоступны, если он включен.

Серьёзных проблем с учебой из‑за блокировок у меня не было. Хотя однажды я отправил задание по информатике в ChatGPT — он ответил, но не успел выдать окончательный код, потому что VPN отключился. В итоге я просто зашёл в другую нейросеть, которая работала без обхода, и закончил всё там. Иногда возникали сложности со связью с репетиторами, но порой я сам этим пользовался: делал вид, что телеграм не работает, и не выходил на связь.

Помимо нейросетей и мессенджеров, мне часто нужен YouTube: и для учёбы, и для сериалов и фильмов — сейчас, например, пересматриваю киновселенную Marvel по хронологии. Иногда пользуюсь VK Видео или нахожу контент через поиск в браузере на других платформах. Бывает, сижу в Instagram и TikTok. Читать в основном предпочитаю бумажные книги или «Яндекс Книги».

Из способов обхода блокировок я использую только VPN. Один мой друг, например, скачал себе неофициальный клиент телеграма, который работает без обхода, но я сам его не пробовал.

Кажется, что в основном именно молодёжь активно обходит ограничения. Кто‑то общается с друзьями за пределами России, кто‑то зарабатывает на зарубежных платформах и в соцсетях. Сейчас пользоваться VPN уже умеют почти все: без него не зайдёшь ни на одну крупную площадку.

Что будет дальше, не знаю. Недавно была новость, что власти якобы намерены ослабить блокировку телеграма из‑за негативной реакции пользователей. Мне вообще не кажется, что телеграм — это платформа, которая как‑то «дискредитирует ценности государства».

О митингах против блокировок я не слышал, и мои друзья — тоже. Но думаю, что всё равно бы не пошёл. Во‑первых, вряд ли отпустили бы родители. Во‑вторых, мне это не слишком интересно. Плюс кажется, что мой голос в такой акции почти ничего не решит. Да и странно митинговать именно за телеграм, когда есть гораздо более серьёзные темы, хотя, возможно, с чего‑то действительно нужно начинать.

Политика в целом меня не увлекает. Я читал, что «равнодушие к политике — это плохо», но честно говоря, мне всегда было всё равно. Видео, где политики спорят, кричат друг на друга и устраивают скандалы, вызывают у меня только недоумение. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей, как в закрытых тоталитарных режимах, но сам я интереса к этому не чувствую. Сейчас сдаю ОГЭ по обществознанию, и политика — моя самая слабая тема.

В будущем хочу заниматься бизнесом. С детства смотрю на дедушку‑предпринимателя и думаю, что хочу быть как он. О том, насколько сейчас тяжело открывать и вести своё дело в России, я пока мало задумывался — всё зависит от сферы и конкуренции.

На бизнес, завязанный на зарубежные платформы и сервисы, блокировки, конечно, влияют болезненно. Когда ты живёшь с пониманием, что в любую минуту твой проект может просто исчезнуть из‑за одного решения, это очень тяжело.

О переезде всерьёз не думал. Мне нравится Москва: по личному опыту, она во многом опережает многие зарубежные города по уровню сервиса и инфраструктуры. Здесь можно что‑то заказать даже ночью, и в целом я чувствую себя очень комфортно и безопасно. Плюс это мой родной город, здесь семья и друзья, и мне сложно представить, что я бы предпочёл жить где‑то ещё.

Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург

Я начала интересоваться политикой ещё в 2021 году, во время протестов после громких арестов. Старший брат тогда вовлёк меня во все эти обсуждения, я стала следить за новостями и пытаться во всём разобраться. Потом началась война, и поток тяжёлых и абсурдных новостей оказался таким, что я поняла: если буду продолжать погружаться в это каждый день, просто разрушу себя изнутри. Тогда же мне поставили диагноз тяжёлой депрессии.

Эмоции по поводу решений властей я во многом «выгорела» примерно два года назад и перестала тратить силы на постоянное переживание. Блокировки теперь вызывают скорее нервный смех: с одной стороны, всё это было предсказуемо, с другой — каждый новый запрет выглядит как очередной виток абсурда.

Мне 17, и я человек, который буквально вырос в интернете. В семь лет, когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Теперь вся моя жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые активно ограничивают: телеграм, YouTube и другие сервисы, на которые нет полноценных аналогов. Под блокировку попадают даже безобидные сайты вроде площадки для онлайн‑шахмат — и от этого особенно странно.

Последние годы телеграмом пользуются все вокруг — и родители, и бабушка. Старший брат живёт в Швейцарии, и раньше мы созванивались по телеграму или WhatsApp. Сейчас приходится устанавливать прокси, модифицированные клиенты, DNS‑серверы. Формально они тоже собирают и перенаправляют данные, но по сравнению с некоторыми государственными платформами всё равно кажутся менее тревожными.

Раньше я вообще не представляла, что такое прокси и DNS, а сейчас включаю и выключаю их автоматически. На ноутбуке у меня установлена программа, которая позволяет в обход российских серверов подключать YouTube и Discord.

Ограничения мешают и учёбе, и отдыху. Классный чат раньше был в телеграме — теперь в VK. С репетиторами мы общались в Discord, но после очередных блокировок пришлось срочно искать замену. Zoom ещё как‑то справляется, а один из отечественных видеосервисов, который нам предлагали как альтернативу, работает настолько нестабильно, что заниматься через него почти невозможно. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций — и какое‑то время я вообще не понимала, чем его заменить. Сейчас пользуюсь Google‑сервисами.

Я заканчиваю 11‑й класс, поэтому времени на развлекательный контент мало. Утром могу пролистать TikTok, чтобы проснуться — для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером иногда смотрю ролики на YouTube через компьютерную программу. Даже для того чтобы поиграть в Brawl Stars, мне требуется VPN.

Среди моих ровесников умение обходить ограничения — почти обязательный навык, как умение пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Родители тоже начинают разбираться, но многим взрослым попросту лень: проще смириться с тем, что доступен урезанный набор сервисов.

Мне кажется, государство не остановится на достигнутом. Ещё слишком много западных ресурсов формально остаются доступны и могут попасть под новые запреты. Снаружи всё это выглядит так, будто кто‑то просто «вошёл во вкус» причинять дополнительный дискомфорт гражданам.

О призывах неформального движения выйти на акции против блокировок я слышала, но доверия к этим призывам у меня нет. Сообщалось, что митинги согласованы, а потом выяснилось, что это не так. Это выглядит сомнительно. Но на фоне этой активности появились другие инициативы, которые действительно пытались согласовать уличные акции, — и это уже вселяло надежду.

Мы с друзьями планировали пойти 29 марта, но в итоге всё превратилось в путаницу с переносами дат и отказами в согласовании. Я сильно сомневаюсь, что сейчас вообще возможно что‑то официально провести, но хотя бы попытки уже многое значат. Если бы всё прошло открыто и безопасно, мы всерьёз задумались бы об участии.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, и большинство моих близких друзей — тоже. Это не только интерес к политике, но и желание хоть как‑то обозначить свою позицию. Понимая, что одна акция ничего кардинально не изменит, всё равно хочется сделать шаг, который будет восприниматься как личное участие.

Честно говоря, будущего в России я для себя не вижу. Я очень люблю страну, культуру, язык, людей — всё, кроме власти. Но понимаю: если в ближайшее время ничего не начнёт меняться, я не смогу построить здесь нормальную жизнь. Не хочется жертвовать своим будущим только из‑за любви к родине. Люди у нас, к сожалению, довольно пассивны, и я их не осуждаю — риски слишком велики. Уличные протесты здесь не похожи на европейские.

Я планирую поступать в магистратуру в одной из стран Европы и хотя бы на какое‑то время там осесть. Если в России ситуация не изменится, возможно, останусь за границей насовсем. Чтобы я захотела вернуться, нужна хотя бы серьёзная смена политического курса. Пока же страна всё больше движется к жёсткой авторитарной модели.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не оглядываться, обнимая подругу на улице, чтобы кто‑то не решил, что это «пропаганда». Всё это очень сильно бьёт по психике, которая у многих и без того не в лучшем состоянии.

Сейчас я заканчиваю школу и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя нужно думать о будущем. Я в сильном моральном истощении и не чувствую никакой безопасности. О переезде мечтаю, но пока не имею реальной возможности уехать. Очень хочется, чтобы все эти события поскорее закончились и у людей появилась мотивация искать достоверную информацию, а не только повторять официальную повестку.

Мне нет ещё 25 лет, я живу далеко от линии фронта, но происходящее уже давно выбило из привычного ритма. С начала этого года давление на личную жизнь граждан усиливается, и, судя по реакции, власти нашли способ многократно увеличить число тех, кто не согласен, но не видит способов влиять на ситуацию.

Многие молодые люди, которые не разделяют официальную позицию, из‑за масштабных репрессий погрузились в апатию. Большинство уверено, что любые попытки открытого протеста закончатся разгромом. В таких условиях остаётся лишь искать независимые источники информации и не соглашаться с тем, чтобы жить в информационном вакууме.

Подростки, чьи истории собраны здесь, говорят о страхе, усталости и постоянной необходимости лавировать между блокировками и рисками. Но все они при этом пытаются сохранить для себя хотя бы минимальное ощущение свободы — через доступ к альтернативной информации, общение с людьми из других стран и мечты об образовании и жизни там, где интернет снова станет не привилегией, а обычным инструментом.