«Белые списки», блокировки и вечный VPN: как ужесточение интернет‑политики меняет работу айтишников в России

Мнения и цитаты в этом материале переданы со слов собеседников. Их имена изменены в целях безопасности.

К началу полномасштабного конфликта с Украиной в России сложился один из самых развитых цифровых рынков в мире. Крупные технологические компании почти не пострадали напрямую от боевых действий и санкций, но многие квалифицированные специалисты уволились и уехали из страны. Те, кто остался, наблюдают за поэтапными блокировками десятков сервисов — от социальных сетей до игровых сайтов — и периодическими отключениями связи в приграничных регионах.

В 2026 году государство ужесточило интернет‑политику: началось тестирование «белых списков», была введена блокировка популярного мессенджера и многих VPN‑сервисов, включая те, которыми пользовались российские программисты в работе. Пять сотрудников ИТ‑отрасли из московских компаний рассказали, как все это повлияло на их работу и повседневную жизнь.

Мы на работе вели переписку в мессенджере, который сейчас заблокирован. Никто прямо не говорил, что его нельзя использовать для рабочих задач. Формально общение должно идти по электронной почте, но это неудобно: непонятно, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, нередко возникают проблемы с вложениями.

Когда начались серьезные перебои с привычным мессенджером, мы в спешке попробовали перейти на другое ПО. У нас давно есть корпоративный мессенджер и сервис для видеозвонков, но распоряжения, что вся рабочая коммуникация должна идти только через них, до сих пор нет. Более того, нам запретили обмениваться в этом мессенджере ссылками на рабочие пространства и документы: он считается недостаточно защищенным, нет гарантии тайны связи и безопасности данных. Абсурдная ситуация.

Сам мессенджер работает плохо. Сообщения могут доставляться с большой задержкой. Функционал урезан: есть чаты, но нет аналогов каналов, как были в прежнем сервисе, нельзя увидеть факт прочтения сообщения. Приложение подвисает: например, клавиатура закрывает половину окна чата, и последние сообщения не видны.

Сейчас в компании все общаются как придется. Старшие коллеги переписываются в почтовом клиенте, что максимально неудобно. Большинство продолжает сидеть в заблокированном мессенджере через VPN. Я тоже. Приходится постоянно переключаться между разными VPN‑сервисами: корпоративный не обеспечивает доступ, поэтому для связи с коллегами я включаю личный зарубежный VPN.

Разговоров о помощи сотрудникам с обходом блокировок я не слышала. Скорее, ощущается тренд на полный отказ от запрещенных ресурсов. Коллеги относятся к происходящему иронично, как к очередному «приколу». Меня это деморализует: возникает чувство, что я одна нахожусь в этом кошмаре и одна осознаю, насколько далеко зашли ограничения.

Блокировки сильно осложняют жизнь — и с точки зрения доступа к информации, и в плане связи с близкими. Появляется ощущение, будто над тобой повисла серая туча, и уже невозможно поднять голову. Пытаешься приспособиться, но страшно, что в итоге просто сломаешься и смиришься с новой реальностью, чего совсем не хочется.

Я только краем уха слышала о возможном обязательном блокировании доступа пользователям с VPN и попытках отслеживать, какие сервисы они используют. Сейчас я очень поверхностно читаю новости: морально тяжело погружаться в эту повестку. Постепенно приходит осознание, что приватность исчезает, и повлиять на это невозможно.

Единственное, на что надеюсь, — что существует некое сообщество, которое разрабатывает новые инструменты обхода ограничений. Когда‑то VPN‑сервисов тоже не было, а потом появились и работали годами. Хочется верить, что для людей, не готовых мириться с ограничениями, появятся новые способы скрывать трафик.

До пандемии коронавируса в отрасли использовалось огромное количество решений от зарубежных вендоров. Интернет развивался очень быстро, скорость доступа была высокой не только в столице, но и в регионах. Операторы предлагали безлимитные тарифы по низкой цене.

Сейчас картина куда более мрачная. Видна деградация сетей: оборудование устаревает, своевременной замены и поддержки не хватает, развивать новые сети и расширять покрытие проводного интернета сложно. Ситуация особенно обострилась на фоне ограничений, связанных с угрозой беспилотников, когда мобильные сети периодически глушат, а альтернативы в этот момент нет. Люди массово пытаются провести дома проводной интернет, операторы завалены заявками, сроки подключения растут. Я сам уже полгода не могу подключить интернет на даче. С точки зрения инфраструктуры интернет явно деградирует.

Эти ограничения прежде всего бьют по удаленной работе. В разгар пандемии многие компании поняли, насколько это удобно и экономически выгодно. Сейчас отключения и блокировки вынуждают сотрудников возвращаться в офисы, а работодателям снова приходится арендовать площади.

Наша компания небольшая, и все ключевые решения в инфраструктуре принадлежат нам: мы не арендуем чужие серверы и не пользуемся сторонними облаками.

Полностью заблокировать VPN, по моему мнению, невозможно. VPN — это технология, а не отдельный сервис. Запретить ее — все равно что отказаться от автомобилей и перейти на лошадей. В современных условиях это нереалистично: на тех же протоколах работают банковские системы. Если перекрыть все VPN‑соединения, перестанут функционировать банкоматы и платежные терминалы — жизнь просто остановится.

Скорее всего, власти продолжат точечно блокировать отдельные сервисы. Но с учетом того, что мы внутри компании используем собственные решения, предполагаю, что нас эти проблемы затронут минимально.

Что касается «белых списков», сама идея защищенных сетей мне понятна. Разрешительный подход, когда доступ есть только к заранее утвержденным ресурсам, технически реализуем. Но нынешняя система включения в такие списки непрозрачна: туда попадает ограниченное количество компаний, что создает искаженную конкуренцию, особенно в банковской сфере. Нужен понятный и по возможности некоррупционный механизм попадания в «белые списки».

Если компании удается туда войти, ее ресурсы тоже оказываются в числе разрешенных. Тогда сотрудники могут из дома подключаться к корпоративной инфраструктуре и через нее работать с нужными, в том числе зарубежными, сервисами. Сами иностранные площадки в списки, очевидно, включать не будут, поэтому для многих фирм сохранение выхода за рубеж через VPN — неизбежность.

К ужесточению ограничений я отношусь прагматично: на любую техническую проблему можно найти техническое решение. Вводят новые барьеры — будут и новые способы обхода.

При тотальных сбоях в популярном мессенджере у нас в компании был подготовлен резервный сценарий, который позволил сотрудникам продолжать им пользоваться без заметных проблем. В этом смысле многое зависит от гибкости и изобретательности самих инженеров.

Часть ограничений, связанных с защитой от беспилотных атак и с блокировкой ресурсов, признанных экстремистскими, я понимаю как логичную реакцию на текущие риски. Но блокировки крупных международных платформ — видеохостингов, социальных сетей и мессенджеров — вызывают вопросы. Там много полезного контента, и было бы разумнее не запрещать площадки целиком, а конкурировать за внимание пользователей, продвигая собственную позицию и сервисы.

Идея ограничивать доступ к приложениям на устройствах с включенным VPN мне кажется сомнительной. В профессиональной среде VPN часто нужен именно для защищенного подключения к рабочей инфраструктуре, а не для обхода блокировок. Технически разделить «хорошие» и «плохие» VPN‑сессии крайне сложно.

Хотелось бы сначала видеть исчерпывающий список разрешенных решений, одобренных профильными ведомствами, а уже потом — запреты. Если бы бизнесу заранее предлагали готовые и приемлемые инструменты, общественная реакция на ограничения была бы менее болезненной.

Недавние ограничения не стали для меня сюрпризом. Во всем мире власти стремятся к суверенным интернетам. Китай давно выстроил собственную систему, сейчас в похожем направлении движемся мы, да и другие страны тоже. Желание иметь полный контроль над национальным сегментом сети предсказуемо.

Да, это раздражает: блокируются привычные сервисы, их аналоги пока далеки от идеала, рушатся пользовательские привычки. Но если когда‑то удастся полностью заменить заблокированные платформы отечественными или дружественными аналогами, всё может стабилизироваться. В России огромное количество талантливых программистов — вопрос лишь в политической воле.

На мою компанию последние блокировки почти не повлияли. Рабочие процессы выстроены вокруг собственного мессенджера, которым мы пользовались еще до того, как отпала возможность выбирать другие варианты. Там есть каналы, треды, разные реакции — по функциональности он напоминает западные решения. На ноутбуке приложение работает отлично, на смартфонах есть мелкие претензии к плавности интерфейса, но это терпимо.

Идеология внутри компании такая: по максимуму использовать собственные продукты. Поэтому разработчикам, по большому счету, без разницы, заблокирован тот или иной внешний сервис или нет.

Некоторые западные нейросети нам доступны через корпоративные прокси. Более новые ИИ‑агенты, которые, например, пишут код, считаются службой безопасности уязвимыми: боятся утечки исходников. Взамен компания развивает свои модели — внутренние языковые сети, которые активно используются и довольно быстро обновляются. По ощущениям, многое заимствовано из зарубежных решений, но как инженер я позитивно смотрю на такой подход.

На рабочий процесс новые ограничения почти не повлияли. В быту же неудобств много: приходится постоянно включать и выключать VPN. У меня нет российского гражданства, поэтому действия властей воспринимаются скорее как источник постоянных бытовых сложностей, чем как политическая трагедия.

Стало труднее общаться с родными за границей: не все привычные сервисы для звонков доступны, приходится вспоминать, что где работает, тратить время на настройки. Появляются новые мессенджеры и приложения для связи, но окружающие не спешат их устанавливать из‑за опасений за приватность.

Жить в России стало менее удобно, но я не уверен, что это заставит меня уехать. Интернет в моей жизни в первую очередь нужен для работы, а базовые рабочие сервисы вряд ли тронут. Всё остальное — мемы, короткие видео, развлекательный контент. Уезжать из страны только потому, что ограничили развлечения, кажется странным.

Раньше я думал, что критической точкой станет блокировка крупных игровых платформ, но сейчас меньше играю и иначе расставляю приоритеты. Пока работают инфраструктурные сервисы — доставка, такси, банковские приложения, — глобально ничего не меняется.

Большинство наших внутренних процессов давно переведено на корпоративные продукты или оставшиеся доступными альтернативы. От софта иностранных брендов, которые ушли с рынка и перестали официально обслуживать клиентов в России, мы начали отказываться еще в 2022 году. Тогда в банке поставили цель минимизировать зависимость от подрядчиков. Некоторые сервисы, вроде систем для сбора метрик, стали полностью внутренними. Тем не менее есть области, где заместить решения невозможно: экосистема Apple остается монопольной, и это нам приходиться учитывать.

Блокировки массовых VPN мало затронули нашу работу — у банка собственные протоколы защищенного доступа. Случаев, когда сотрудники внезапно не могли подключиться к рабочему VPN, пока не было. Зато тестирование «белых списков» в Москве многие ощутили: еще вчера мобильный интернет был доступен практически везде, а сегодня можно оказаться без связи, просто выехав из дома.

Формально компания ведет себя так, будто ничего не изменилось: никаких новых регламентов в духе «в случае нештатной ситуации делать так‑то» нам не выдавали. Теоретически нас могли бы вернуть в офис, сославшись на проблемы удаленной работы при «белых списках», но этого не происходит.

От популярного зарубежного мессенджера банк отказался еще в 2022 году. Тогда всю переписку в одночасье перевели в корпоративный чат. Признали честно: продукт не готов к такой нагрузке, придётся потерпеть, пока его доделают. Со временем сервис стали дорабатывать, но по удобству он до сих пор уступает прежнему решению.

Некоторые коллеги купили дешевые Android‑смартфоны специально под корпоративные приложения. Объяснение звучит примерно так: «Хочу, чтобы рабочее ПО стояло на отдельном устройстве». По сути, это следствие недоверия к приватности. Сам я все ставлю на основной смартфон и проблем не вижу: особенно в случае с iOS возможности скрытой прослушки сильно ограничены.

Мне попадалась методичка, в которой описываются требования по выявлению VPN на устройствах пользователей: предлагается сверять IP‑адреса, отслеживать работу VPN из приложений, отдельно контролировать другие операционные системы. На практике реализовать это в полной мере на iOS почти невозможно: система закрытая, разработчику доступен ограниченный набор инструментов, а отслеживать, какими еще программами пользуется человек, можно разве что на взломанных устройствах.

Запрет доступа к приложениям из‑за включенного VPN — странная идея. Для людей, которые живут за границей, но пользуются российскими банковскими сервисами, это особенно болезненно. Как отличить клиента, реально находящегося, скажем, в Турции, от того, кто просто подключился через VPN?

Многие VPN‑сервисы поддерживают раздельное туннелирование, когда пользователь сам решает, какие приложения должны работать в обход VPN. Поэтому любая попытка «рубить с плеча» и блокировать приложения при включенном VPN выглядит технически сомнительной и чрезвычайно дорогой. Уже сейчас видно, что существующие системы фильтрации не справляются: пользователи периодически замечают, что отдельные заблокированные сервисы на время снова становятся доступны без обходов.

В такой ситуации идея «белых списков» выглядит более реалистичной и одновременно более пугающей: разрешить доступ к ограниченному набору ресурсов проще, чем максимально расширять блокировки. При этом я надеюсь, что значительная часть сильных инженеров, способных сделать такую систему по‑настоящему эффективной, либо не участвует в этих проектах по моральным причинам, либо уехала.

Я очень болезненно переживаю постепенную гибель свободного интернета. От технических и этических компромиссов, на которые идут крупные платформы, до решений на государственном уровне — всё направлено на то, чтобы ограничить доступ, ввести тотальный контроль. Особенно тревожно, что регуляторы становятся все компетентнее и могут служить примером для других стран. Не исключаю, что похожие практики с годами могут появиться и в Европе.

Жить в России и работать на зарубежную компанию становится все сложнее. Мой рабочий VPN использует протокол, который в стране заблокирован. Подключиться к нему через другой VPN из мобильного приложения невозможно — пришлось экстренно настраивать двойной туннель.

Я купил новый роутер, поднял на нем собственный VPN, а уже через него подключаюсь к рабочему. Получается цепочка из двух туннелей, через которую я выхожу на все нужные ресурсы. Но если в какой‑то момент «белые списки» включат в полном объеме, я просто потеряю возможность работать в таком формате. Тогда, вероятно, придется уезжать.

К большим российским технологическим компаниям у меня много вопросов. С технической точки зрения там решаются интересные задачи, но политическое и этическое положение таких структур вызывает отторжение. После 2022 года из них быстро ушли те, кто не был готов мириться с усилением репрессивной повестки и слиянием бизнеса с государственными интересами. Оставшиеся игроки всё больше ассоциируются с властью и ее курсом.

Рынок телеком‑операторов поделен между несколькими крупными игроками, у которых в руках сосредоточена инфраструктура, необходимые «рубильники» и оборудование. Управлять этим все проще, а пространство для маневра у пользователей и независимых компаний сужается.

Я не рассматриваю для себя работу в российских бигтех‑компаниях и крупных банках: не вижу там перспектив с точки зрения ценностей свободного интернета. Хочется оставаться в среде, где сохранение открытого доступа к информации важно не меньше, чем сама технология.

Меня пугают и технические, и финансовые ресурсы, которыми располагают регуляторы. Они могут обязывать провайдеров устанавливать дорогостоящее оборудование для фильтрации трафика, а оплату по сути перекладывают на пользователей: стоимость интернета растет, и граждане фактически доплачивают за то, чтобы за ними следили.

Сегодня у властей уже есть средства, позволяющие в любой момент включить «белые списки». Пока остаются определенные лазейки, позволяющие это обходить, но нет ничего такого, что нельзя было бы технически заблокировать. Дополнительное беспокойство вызывает готовность части операторов добровольно поддерживать инициативы по отдельной тарификации международного трафика.

Мой совет — по возможности поднимать собственные VPN‑серверы. Это не так сложно и относительно недорого, а некоторые протоколы сложнее отслеживать. Один сервер может обеспечивать доступ достаточно большому количеству людей.

Важно помогать окружающим сохранять доступ к относительно свободному интернету. Цель ограничений — сделать так, чтобы большинству населения было слишком сложно или дорого обходить блокировки. Массовые, простые для обычного пользователя варианты уже почти все закрыты. Людей постепенно уводят в контролируемые каналы связи, предлагая вместо заблокированных мессенджеров более удобные для власти альтернативы.

С технической точки зрения некоторые специалисты по‑прежнему чувствуют себя уверенно: у них есть знания и инструменты. Но сила свободного обмена информацией строится именно на массовом доступе. Когда пользоваться им могут только немногие, битва за открытый интернет, по сути, уже проиграна.