Павел Быркин
Рушащийся привычный цифровой порядок
За последние недели в России накопилось немало признаков того, что действующая система сталкивается с серьезными внутренними проблемами. Общество давно привыкло к постоянному росту запретов, но новые ограничения начали вводиться с такой скоростью, что люди просто не успевают к ним адаптироваться. При этом они все чаще затрагивают повседневную жизнь каждого.
За два десятилетия жители страны привыкли к удобной цифровой инфраструктуре: пусть она во многом и напоминала «цифровой ГУЛАГ», но позволяла быстро и качественно получать множество услуг и товаров. Даже первые военные ограничения почти не задели эту сферу: не самые массовые соцсети оказались заблокированы, популярные сервисы продолжили использовать через VPN, мессенджеры сменяли друг друга.
Теперь же привычный цифровой мир начал рушиться буквально за считаные недели. Сначала последовали продолжительные сбои мобильного интернета, затем была заблокирована одна из ключевых площадок, пользователей начали активно переводить в госмессенджер MAX, а затем под удар попали и VPN‑сервисы. Телевидение стало расхваливать «цифровой детокс» и преимущества живого общения, но эта риторика явно плохо сочетается с образом жизни глубоко цифровизированного общества.
Политические последствия происходящего до конца не ясны даже для людей внутри системы. Курс на ужесточение контроля над интернетом продвигают силовые структуры, прежде всего ФСБ. При этом у этой политики практически нет цельного политического сопровождения, а исполнители в профильных ведомствах нередко сами скептически относятся к новым запретам. Над всей этой конструкцией — президент, который формально поддерживает линию силовиков, но, судя по публичным заявлениям, слабо представляет себе технические и социальные нюансы происходящего.
В результате курс на форсированные блокировки сталкивается с осторожным саботажем на нижних этажах власти, вызывает открытую критику даже среди лояльных системе комментаторов и усиливает недовольство бизнеса, порой переходящее в откровенную панику. Общую раздраженность подпитывают и постоянные крупные сбои: то, что еще вчера было простым действием — например, оплата банковской картой или перевод денег, — внезапно оказывается невозможным.
Причины этих сбоев для рядового пользователя вторичны. В его глазах картина выглядит одинаково мрачно: интернет периодически не работает, сообщения и видео не отправляются, дозвониться сложно, VPN постоянно «падает», картой не расплатиться, снять наличные затруднительно. Проблемы обычно удается устранить, но ощущение нестабильности и страха остается.
Рост раздражения перед выборами
Нарастающее общественное недовольство проявилось всего за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Вопрос стоит не в том, сможет ли власть формально обеспечить нужный результат, а в том, удастся ли провести кампанию и само голосование без сбоев в ситуации, когда контроль над информационным полем ослаблен, а ключевые инструменты реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовиков.
Внутриполитический блок и связанные с ним группы, с одной стороны, материально и политически заинтересованы в продвижении госмессенджера MAX. С другой — они годами выстраивали сложные сети коммуникации в независимых каналах, привыкли к относительной автономии, к сложившимся неформальным правилам игры. Именно там происходила основная электоральная и информационная работа.
MAX же полностью прозрачен для спецслужб, как и вся происходящая там политическая и коммерческая активность. Для чиновников и политических операторов переход на госмессенджер означает не только привычную координацию с силовыми ведомствами, но и резкий рост собственной уязвимости перед ФСБ: каждое действие становится наблюдаемым и потенциально используемым против них.
Безопасность против безопасности
Постепенное подчинение внутренней политики силовому блоку — процесс не новый. Формально за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не профильные службы ФСБ. Но и там, при всей неприязни к иностранным интернет‑сервисам, все заметнее раздражение методами, которыми спецслужбы пытаются их ограничить.
Кураторов внутренней политики беспокоят непредсказуемость происходящего и сокращение их возможностей управлять ситуацией. Решения, напрямую влияющие на отношение общества к власти, все чаще принимаются без их участия. На это накладывается неопределенность в военных планах в отношении Украины и неясность внешнеполитических маневров, что дополнительно повышает нервозность.
В такой обстановке подготовка к выборам превращается в задачу с неизвестными: любой новый серьезный сбой может за сутки изменить настроение в обществе, а до конца не понятно, будет ли голосование проходить в условиях относительного затишья или на фоне обострения боевых действий. На первый план неизбежно выходит чисто административное принуждение, в котором идеологическая составляющая и работа с нарративами отступают на второй план. Влияние тех, кто традиционно занимался политическим менеджментом, сокращается.
Затянувшаяся война дала силовикам возможность продавливать все новые решения под общим лозунгом «безопасности», трактуемой максимально широко. Но чем дальше заходит этот курс, тем сильнее он начинает подрывать другие, более конкретные виды безопасности. Абстрактная «безопасность государства» все чаще обеспечивается за счет рисков для жителей приграничных регионов, бизнеса и самой бюрократии.
Ради цифрового контроля люди в прифронтовых территориях могут вовремя не получить оповещение об обстреле, военные сталкиваются с перебоями связи, малый бизнес не выдерживает без онлайн‑рекламы и привычных каналов продаж. Даже задача проведения пусть и несвободных, но убедительных выборов, напрямую связанная с устойчивостью режима, оказывается второстепенной по сравнению с идеей установить как можно более полный контроль над интернетом.
Так складывается парадоксальная картина: ощущение небезопасности усиливается не только у широких слоев населения, но и у отдельных групп внутри самой власти. Чем больше государство расширяет инструменты контроля в ожидании возможных угроз, тем более уязвимыми чувствуют себя и элиты, и управленческий аппарат. После нескольких лет войны в системе практически не осталось противовеса ФСБ, а роль президента все больше напоминает дистанцированное попустительство.
Публичные высказывания главы государства ясно показывают, что силовые структуры получили «зеленый свет» на новые ограничения. Одновременно эти же заявления демонстрируют, насколько он далек от понимания технических деталей и не стремится в них погружаться.
Элиты против силовиков
Однако и для самой ФСБ ситуация не выглядит безоблачной. При всем доминировании силового блока политический режим во многом сохраняет предвоенные институциональные очертания. В нем по‑прежнему присутствуют влиятельные технократы, во многом определяющие экономическую политику, крупные корпорации, на которых держатся бюджетные поступления, а также внутриполитический блок, расширивший сферу влияния за пределы страны после перераспределения полномочий в высшем руководстве. Курс на тотальный цифровой контроль реализуется без их одобрения и зачастую вразрез с их интересами.
Возникает вопрос: кто кого в итоге подчинит. Сопротивление части элит подталкивает силовиков к еще более жестким шагам. Любые публичные возражения, даже со стороны лоялистов, воспринимаются как вызов и могут обернуться усилением репрессий. Это, в свою очередь, грозит разрастанием внутриэлитного конфликта.
Дальнейшая развилка зависит от того, приведет ли давление со стороны силовиков к росту сопротивления внутри самой системы и смогут ли спецслужбы с ним справиться. Дополнительный фактор неопределенности — представление о стареющем лидере, который не знает, как завершить войну и как добиться победы, все хуже ориентируется в происходящем и не желает вмешиваться в действия «профессионалов».
Долгое время именно образ силы обеспечивал устойчивость президентской власти. В условиях, когда этот ресурс ослабевает, его ценность для разных групп внутри системы снижается, включая силовой блок. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей стране входит в более активную и конфликтную фазу.
